Экономика

Автономность по-европейски: усилить воздействие на остальных, уменьшив воздействие на себя

В условиях нарастающего сближения Рф и КНР европейская пресса все почаще выступает с упреками в адрес собственных «восточных партнеров», высказывая в их адрес обвинения в проведении политики «финансового изоляционизма». А именно, в доказательство догадки о превращении Рф в «финансовую крепость» приводится факт ограниченного участия Рф в интернациональной цепи сотворения добавочной цены, также проводимой Москвой политики замещения импортной продукции и автономизации производства.

Парадоксальность схожих упреков не исчерпывается вопросом санкционной политики, которая вынуждает Российскую Федерацию поменять парадигму внешнеэкономического взаимодействия и «изолироваться от Европы». Суть в том, что сами государства Европейского Союза в ближайшее время все громче утверждают о корректировке доктринальной составляющей собственной наружной политики и взятии курса на «стратегическую автономность».

Сам термин европейской «стратегической автономности» употребляется в европейском политическом дискурсе уже не одно десятилетие. Сначало понятие исчерпывалось вопросами обеспечения континентальной безопасности и обороны, но в критериях сильной эпидемии концепт «стратегической автономности» стал получать все больше широкую трактовку, которая включает вопросы финансового, технологического и политического характера.

Некоторый доктринальный статус термин получил в ноябре 2016 года, когда его значение в выводах Евро совета было определено как «способность действовать автономно, когда и где это нужно, и с коллегами, где это может быть». Доктрина «стратегической автономности» фигурировала в выводах и в 2017, 2018, 2019 годах, а в выводах 2020 года была даже расширена. Но актуализация понятия и связанное с этим бурное обсуждение его специфичности и значения началось не так давно, а конкретно в конце прошедшего года.

В Европе вдруг поняли, что роль ЕС как глобального игрока на интернациональной арене быстро миниатюризируется. Про это говорит предсказуемая динамика изменений макроэкономических характеристик: подразумевается, что через двадцать лет доля ЕС в общемировом ВНП составит около одиннадцати процентов, тогда как КНР — порядка двадцать два процента. Иным фактором понимания, куда больше приметным, стали обращения европейских профессионалов о трансформации финансовой взаимозависимости: финансовая глобализация, до этого интенсивно поддерживаемая Европой, из инструмента «мягенькой силы» перевоплотился в орудие твердой силы, при этом направленное против самого ЕС. Поэтому претензии европейских редакций в адрес российской политики «финансового изоляционизма» кажутся еще больше феноминальными: отталкиваясь от той точки зрения, что финансовая взаимозависимость — это инструмент твердой силы, Москва, сокращая свое взаимодействие с Европой, проводит не что другое, как политику «разрядки».

Наряду с этим понижается степень втянутости Европы в урегулирование конфронтаций, разворачивающихся на «периферии» Европы: будь то Сирия, Нагорный Карабах либо Ливия.

Иной печальной для Европы тенденцией является смещение фокуса американской политики на Азиатско-Тихоокеанский регион и все наименьшая степень заинтригованность Вашингтона в позиционировании ЕС как напарника в азиатских делах. Этот процесс не следует отождествлять с правлением Дональда Трампа: в сути, корешки уходят еще в президентство Барака Обамы и его планы, обозначенные в 2013 году, вывести с территории Европы танковые бригады.

Кризис на Украине только притормозил эту тенденцию, но не обернул её вспять. Подтверждением того, что со сменой власти в Вашингтоне не поменялась американская парадигма восприятия трансатлантического взаимодействия по вопросам Азии, может выступать положение с Афганистаном. Один то обстоятельство, что кабинет Джо Байдена не позвал на турецкий раунд переговоров собственного главного союзника по Североатлантическому Альянсу — ФРГ, гласит о многом. Евросоюз понимает это и дает для себя отчет в необходимости сотворения какого-то доктринального конструкта, который бы сумел унифицировать внешнеполитическую систему ЕС и снова перевоплотить его в важного актора на интернациональной арене. Этим конструктом и обязана стать «стратегическая автономность».

Но на практике трудности появляются еще до определения того, что непосредственно понимается под европейской «стратегической автономностью» и какие деяния должны быть предприняты для её обеспечения. Суть в том, что в силу надгосударственной специфичности создаваемой идеи её положения априори не могут в одинаковой мере обеспечивать национальные интересы всех стран — участников Евросоюза. Стратегические представления и осознание наружных угроз на востоке, западе либо юго-востоке материка различно, и в данных критериях попытки унифицировать то, что вначале независимо, если не не имеют шансов на успех, то, по последней мере, очень затруднительны.

ЧИТАТЬ ТАКЖЕ:  Посол Украины выступил с осуждением президента ФРГ

Иной неувязкой являются Североатлантический Альянс и США, а конкретно то, как ЕС должен выстраивать свои отношения в критериях собственной «стратегической автономности». Риторика последних месяцев, доктрина «Североатлантический Альянс-2030», обращения руководителя МИДа ФРГ Хайко Мааса после встречи министров иностранных дел государств НАТО о наращивании трансатлантического взаимодействия в рамках организации говорят о том, что Европа хочет увязать свою систему с сохранением статус-кво Североатлантический Альянс. Поэтому появляется закономерный вопрос про то, каким образом ЕС может обеспечить свою «стратегическую автономность» в критериях, если восемьдесят процентов оборонного казны стран Североатлантический Альянс обеспечивается необходимыми финансами за счет государств, которые не входят в Евросоюзе, а безопасность Европы сейчас впрямую зависит от Соединенных Штатов. Политические деятели Европы дают очень типичный ответ на этот вопрос: Европа делает механизмы взаимодействия и заносит собственный вклад в выделение денежных средств европейской программы, направленной на укрепление промышленной базы Европы без подрыва атлантической единстве.

Практически идет речь не об «автономизации» как такой, а о ординарном наращивании потенциала и сохранении имеющегося положения. Показательно, что и в вопросах внешнеэкономических отношений ЕС выступает не за протекционизм либо изоляцию, а стремится к больше глубочайшему интернациональному сотрудничеству, больше жестким и широким многосторонним обязанностям и предстоящей расширения ассортимента. И вместе с тем сообщает о собственной цели достигнуть автономности от схожих наружных причин.

Автономность по-европейски фактически подразумевает одновременный поиск наружных связей, усиливающ?? воздействие ЕС на остальных, и уменьшение тех связей, дающ?? иным воздействие на Европу. Европейский Союз, следуя схожей логике, может обращаться к одному и тому же субъекту межгосударственных связей с предложением о взаимодействии тогда, когда ему это прибыльно, и отдалиться, когда это способно нанести вред независимости ЕС, нанеся прямой вред партнеру. Трудность состоит в том, что схожий утопичный сценарий имеет и оборотную сторону. Автономность ЕС от остальных практически по определению даст иным бОльшую автономность от Евросоюза. Результатом бессчетных шагов Европы к настолько специфичной независимости станет то, что остальные державы будут иметь меньше необходимости взаимодействовать с Союзом, так как данные Европой рамки не дозволят взаимодействию быть обоюдовыгодным.

Появляется замкнутый круг: ЕС ощущает себя все больше уязвимым, потому он стремится к автономности методом ослабления рычагов наружного действия; это ослабляет рычаги воздействия Союза на остальных, из-за чего Европа стремится к еще большей автономности. Чем больше Европейский Союз обращается к утверждению собственной самодостаточности, тем больше он перекрывает пути своего воздействия на партнеров и наружные изменения.

Политические деятели Европы, определяя «стратегическую автономность» как «способность действовать», как будто намекают на то, что ЕС если и не был лишен этой возможности в последние несколько лет, то, по последней мере, был ограничен. Но настоящей неувязкой наружной политического курса Европейского союза было не столько отсутствие либо дефицитность рычагов действия как таких, а неискусное и малопродуктивное внедрение уже имеющихся. За прошедший десяток лет произошел переход от прежней модифицирующей силы ЕС к самообороне и обороне. Новая внешнеполитическая доктрина только увеличивает желание Европы поддерживать имеющийся порядок и «статус-кво», об этом говорит соседствующее с термином «автономность» понятие «стойкость» в европейском внешнеполитическом дискурсе последних лет. И происходящие после утверждения идеи изменения на интернациональной арене только обосновывают нарастающую отстраненность ЕС.

Европейская автономность, таким образом, заключается в защите от наружных изменений, но не в том, чтоб сделать межгосударственную систему больше адаптируемой, больше демократичной либо многообещающей.

Похожие статьи

Кнопка «Наверх»