Аналитика

Триумф «горючего камня»: как уголь выручил леса Европы и посодействовал промышленной революции

Население земли чрезвычайно рано познакомилось с каменным углем, но длительно не понимало, что все-таки с ним делать. Еще в 315 году до н.э. ученик Аристотеля философ и естествоиспытатель Теофраст в одном из трудов упоминал «пылающий камень» антракс (от этого слова случилось современное антрацит). Однако много столетий необычный минерал числился нехорошим топливом — как дрова, его не зажжешь, сплав с ним не выплавишь, ну и дымит, как преисподняя… Историю использования каменного угля изучил Владислав Гринкевич в журнале «Профиль».

Сгорели на работе

Если б великодушный разбойник Робин Гуд из собственного XIII века перенесся в век, сообщим, XVII, то наверное пришел бы в кошмар: что стало с его родным Шервудом, со всей старенькой развеселой Англией?! Над Шервудским лесом стоял сумел, стучали топоры дровосеков, валились красивые дубы, буки и тисы. Сумел стоял над всеми лесами туманного Альбиона, дымились также леса в Голландии, Саксонии, Силезии, Баварии, Бельгии и Швеции — всюду, где больше-наименее интенсивно развивались металлургия, кузнечное дело и хоть какое другое ремесло, которое требует термический энергии. До 2-ой половины 18 века основным топливом новой европейской экономики был уголь, но лишь не каменный, а древесный, который получали методом выжигания, либо, как говорили, «перегонки» дерева. А вот «горючий камень» (как его называли на Руси) в индустрии не приживался, и его употребляли в главном для подогрева помещений.

Для получения древесного угля дерево прокаливали при наименьшем доступе кислорода, чтоб оно не воспламенялось, а лишь обугливалось. Чем плотнее древесная порода, тем больше жара даст приобретенный из нее уголь. Очень юные стволы, а тем паче очень старые и трухлявые в дело не шли — сырьем для угольной промышленности были бы лишь деревья в самом расцвете сил.

Перегонка древесной породы была адской работой — бригада углежогов (обычно человек 10) расчищала в лесу круглую площадку поперечником от 3-х до 15 метров. С земли снимали гумус, удаляли корешки и утрамбовывали грунт. Потом складывалась куча из дров высотой приблизительно в половину поперечника — плахи из стволов и поленья ставились вертикально в несколько ярусов и как можно плотнее товарищ к другу, чтоб уменьшить циркуляцию воздуха, все пустоты засыпались углем, щепой и хворостом. Куча накрывалась покрышкой из гумуса и утрамбованной земли, в центре и сбоку оставлялись отверстия для образования тяги, потом конструкция поджигалась.

Даже поблизости от малеханького костра стоять трудно из-за едкого дыма, а бригада углежогов сразу обслуживала с десяток больших чадящих куч. Вся вахта могла продолжаться несколько месяцев. В ходе обжига необходимо было смотреть, чтоб дровам хватало воздуха для неспешного горения, но не возникало пламя. С этой целью углежог забирался на кучу и или проделывал в покрышке доп отверстия, или, напротив, засыпал их. Помните, как у Бажова в «Малахитовой шкатулке»: «Чуть ли не доглядел — или перегар, или недогар будет. А если все дорожки ловко урегулированы, уголь выйдет гул гулом». Время от времени под покрышкой создавались пустоты, и человек в прямом смысле проваливался в пекло. Вообщем, при этот работе при любом варианте длительно не жили.

В нарождающуюся промышленную экономику каменный уголь проникал медлительно, но все-же проникал. В XVII и сначала 18 века его употребляли в кузницах, на маленьких предприятиях — солеварнях и пивоварнях, к примеру для просушивания солода. Вот лишь попытки применить обычный каменный уголь для плавки металлов постоянно завершались неудачей.

Локомотивом каменноугольной промышленности Европы стала бедная лесами Великобритания — недостаток древесной породы вынуждал её обитателей адаптироваться к новому энергоносителю. Уже с XIV века Альбион вышел в лидеры по добыче и потреблению каменного угля, а с конца XVI века и до начала 18 угледобыча тут выросла с 200 тыс. тонн до 3 млн тонн в год. На британских шахтах обкатывались и ведущие технологии угольной сферы. Например, в 1705 году для откачки грунтовых вод стал употребляться паровой насос Томаса Севери — 1-ая паровая машинка, внедренная в создание. А в 1738-м на шахте в Уайтхейвене были проложены железные рельсы для извлечения вагонеток с углем.

Вообщем, мы незначительно забежали вперед. Поворотной датой для угольной экономики считается 1713 год, когда британский промышленник и металлург Абрахам Дерби в первый раз попробовал для доменной плавки смешать с древесным углем каменноугольный кокс. Вышло. Историки считают, что мысль с коксом Дерби взял в долг у пивоваров. В 1690-х он работал поначалу учеником мастера на солодовом заводе в Бирмингеме, а потом, переехав в Бристоль, открыл своё солодовое создание, где, как мы помним, употреблялся кокс. В 1704-м, скопив капитал и обнаружив приятелей, Дерби радикально меняет сферу работе и основывает в Бристоле медеплавильный завод.

Дело Дерби продолжил его сын Абрахам Дерби II, конкретно он в 1735 году выполнил первую в истории удачную доменную плавку на чистом коксе, без примеси древесного горючего. Однако еще лет 10, до конца 1740-х, данный опыт за границами его компании оставался невостребованным.

Отношение к каменному углю круто переменилось во 2-ой половине 18 века. С одной стороны, промышленные технологии сделали большой шаг вперед, а с иной — английские (ну и европейские) леса к тому времени уже представляли собой жалкое зрелище. Что до Англии, то без перехода на новый вид горючего её экономику ожидал бы неизбежный коллапс.

Начался век каменного угля. Землю буравили угольные шахты, новые технологии по добыче минерала и его применению в индустрии следовали одна за иной. Очередной поворотный момент — создание в 1769 году очень совершенной паровой машинки Джеймса Уатта, совершивш?? конечный переворот в индустрии. Сейчас станки, приводимые в движение водяными колесами либо мускулами, даже близко не могли соперничать с теми, что работали на угле и паре. Кто завладел энергией угля, тот и правит миром.

Паровые машинки увеличивали продуктивность также угольных шахт, но не очень облегчали труд самих шахтеров. А он был никак не слаще труда углежогов. Сумрак подземелий, сырость из-за грунтовых вод либо пыль, сосредоточение которой по передовым меркам в сотни раз превосходит максимально приемлимые нормы. Даже сейчас личные средства защиты не выручают легкие горняков. Потому неизлечимые болезни вроде силикоза и пневмокониоза числятся проф недугами шахтеров-угольщиков. Добавим к данному обвалы и взрывы рудничного газа, за раз уносящие 10-ки жизней.

Вместе с людьми в забоях мучались звери. Мы привыкли к тому, что лошади пони — это мелкие милые существа, подходящие лишь для катания детишек. Однако полтора века назад эти зверушки по полной тянули шахтерскую лямку — небольшой рост и выносливость делали их безупречной тягловой силой для угольных подземелий.

ЧИТАТЬ ТАКЖЕ:  «А ВАС не спрашивают»: заместо украинских крупных бизнесменов под раздачу попали крестьяне

Триумф «горючего камня»: как уголь выручил леса Европы и посодействовал промышленной революции

Добыча угля. Коногон в шахте. Иллюстрация: Vostock Photo

Английский тупик

Великобритания ранее остальных начала осваивать угольную энергетику, первой сделала энергетический переход и почти во всем благодаря ему во 2-ой половине 19 века стала безусловным финансовым лидером. Викторианская Великобритания выстроила совершенную экономику угля и пара. Полуостров обвила самая масштабная сеть стальных дорог, передовые производства принесли ему звание «мастерской мира». Великобритания располагала одним из самых крупных торговым и самым влиятельным военно-морским флотом. И все это приводилось в движение энергией горючего минерала.

Английский фунт стерлингов стал главной мировой запасной валютой. А мировой валютой номер два мог считаться сам каменный уголь: торговля им на рубеже столетий имела то же значение, что сейчас — торговля нефтью и газом. И тут Лондон опять был впереди всех: в 1860 году Великобритания производила 62 436 тыс. тонн угля. Германия, которая занимала вторую позицию, — только 12 753 тыс. тонн; США — 11 726 тыс. тонн; Франция — 7453 тыс. тонн.

Угольный экспорт помогал Англии задерживать позицию мирового гегемона, а зависимость стран-импортеров от английских поставок иногда была неимоверной. Впрочем, в перечне таковых зависимых государств на рубеже веков оказалась и Российская империя. Во время Российско-японской войны некоторые наши государственные служащие и финансисты даже серьезно боялись, что Лондон, который симпатизировал Стране восходящего солнца, закончит либо ограничит поставки горючего в Санкт-Петербург и столица остается без света и воды, прервется связь с губерниями, остановятся фабрики, также военные. К счастью, ничего такого не произошло.

Однако вот сами англичане не увидели, как уголь из драйвера их развития равномерно перевоплотился в тормоз. Британская машинка угольной экономики работала очень отлично и не смогла своевременно среагировать на начало еще одного энергетического перехода, когда уголь и пар стали замещаться нефтью и электроэнергией. Феномен, но США, которые приступили к промышленному строительству позднее ведущих европейских держав, в конечном итоге выиграли от собственного запоздания. Их экономика не успела прочно подсесть на уголь, потому, как развитие технологий дало возможность использовать новые источники энергии, американцы стали стремительно внедрять их в свою индустрия.

Например, относительное отставание в строительстве стальных дорог стало доп побуждением к развитию автомобильного транспорта. Американские фабрики и предприятия и городская комплекс инфраструктурных объектов ранее остальных освоили электрическую энергию. Сначала ХХ века США стали беспрекословным лидером в новой электрической гонке. В 1913 году Великобритания производила 2,5 миллиардов кВт⋅ч электрической энергии в год, Германия — 8 миллиардов кВт⋅ч, а США — 26,3 миллиардов кВт⋅ч (!). Электрификация производства дала возможность Штатам сделать и самую совершенную угледобывающую индустрия. Например, доля механизированной подрубки угля на американских шахтах в 1914 году превосходила пятьдесят процентов, а в 2-ух самых продвинутых угледобывающих отраслях Европы — бельгийской и английской — только десять процентов и 8,5 % следовательно.

В сухом остатке новый энергетический переход стал, конечно, не единственным, но очень весомым фактором потери Англией финансового лидерства и перехода его к Соединенным Штатам.

Чрезвычайно стремительно, но поздно

С Россией уголь тоже сыграл недобрую шуточку. Мы оказались полной противоположностью Великобритании — бескрайние леса очень длительно дозволяли нашей индустрии обходиться без каменного угля либо применять его по минимуму. Ведь металлургические компании Рф, обычно, создавались там, где было в обилии древесное сырье. Следовательно, в 1860 году у нас было добыто около 310 тыс. тонн угля, другими словами приблизительно в 200 раз менее, чем в туманном Альбионе.

Триумф «горючего камня»: как уголь выручил леса Европы и посодействовал промышленной революции

Добыча угля. Восточный Донецкий регион 1912 год. Иллюстрация: Vostock Photo

Индустриализация, которая развернулась в Российской Федерации на рубеже 19-20 столетий, добивалась множества энергетических носителей. С русских времен мы привыкли недостаточно оценивать достижения промышленного строительства той эры, а напрасно — некоторые рекорды «российского рывка» Советский Союз так и не сумел побить. Во время правления Николая II (1894−1917) длинна стальных дорог общего использования возросла на 46 тыс. км. СССР за в два раза больший период — с 1917 по 1963-й — сумел проложить только 47,5 тыс. км. С 1895 по 1916 год российские фабрики выстроили в итоге приблизительно 18 тыс. паровых локомотивов. Для русской индустрии данное значение остался недосягаемым. А еще шло промышленное и военное стройку, в 1914 году были введены в строй 4 линкора: «Гангут», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск»…

Возрастающая экономика добивалась горючего — торфа, мазута, а основное, угля. Чрезвычайно много угля. Приходилось форсированными темпами увеличивать его добычу: к 1900 году она возросла по соотношению с 1860-м практически в 38 раз. Однако, как досадно бы это не звучало, этого уже не хватало. Наша угольная индустрия развивалась, но еще очень отставала от заграничных соперников. Доля механической подрубки угля к 1914 году на российских шахтах не превосходила два процента (напомним: в Великобритании — 8,5 %, в США — более 50%). Годовая выработка на 1-го шахтера донецкого региона составляла 153 тонны в год, в Великобритании — 264 тонны в год, во Франции — 203 тонны. Развитие экономики шел в условиях приобретенного недостатка энергетических носителей.

Триумф «горючего камня»: как уголь выручил леса Европы и посодействовал промышленной революции

Добыча угля в Донецке, Украинская ССР, 1958 год. Иллюстрация: СМИ

Недостаток собственного угля властные структуры России возместили за счет импорта: в 1908 году его размер составлял 4 млн тонн, в 1913-м — уже 7,8 млн тонн. Главные поставки приходились на Санкт-Петербург (около шестидесяти процентов на 1912 год) и Ригу (приблизительно 25%). Вообщем, доля ввезенного угля в последний предвоенный год была относительно не большая — около восемнадцати процентов общероссийского употребления. Вот лишь стоил британский уголь в Питере дешевле донецкого — 11 руб. за тонну против 12,8 руб. за тонну.

Потом началась война, и ввоз угля сразу уменьшился до 1 млн тонн, внутреннее создание тоже свалилось. Как подчеркивал русский финансист Леонид Кафенгауз, с первых дней войны «над всей индустрией нависла угроза в виде острого недочета в горючем». При этом суммарное потребление угля индустрией и жд транспортом к 1916 году подросло до 73,4 %. Далее пошла цепная реакция: недостаток угля обострила дилемму снабжения городов и производственных регионов продуктовыми товарами, осложнилась работа компаний и транспорта, быстро увеличилась стоимость дрова, которыми отапливались дома.

Было бы неразумно настаивать на том, что энергетический кризис стал предпосылкой падения Российской империи, но, когда экономике не хватает горючего, проблемы неминуемы.

Похожие статьи

Кнопка «Наверх»